Архив
 |
 |
 |
|||
|
|
|||||
последние номера
Издания:|
|
| Архив / 2002 / Гривна-СВ / № 52 / «Когда много знаешь,есть о чем промолчать» |
|
«Когда много знаешь,есть о чем промолчать»Лариса ЖАРКИХ // Гривна-СВ № 52 (59) 28.12.2002 (стр. 04) 29 декабря главный хранитель Херсонского художественного музея Надежда Ваганова отмечает 70-летие. Окончив Ворошиловградское художественное училище, долгое время она работала учителем рисования и черчения, затем посвятила себя музейной работе, пройдя путь от научного сотрудника до главного хранителя музея
- Надежда Федоровна, как вы из учителя превратились в музейщика? - Это долгая история. Я настолько любила школу, что никогда не думала с ней расставаться. Когда человек любит свою работу, он все силы и здоровье полностью отдает ей. Но в какой-то момент я просто устала. Как-то муж посетовал художнице Венере Такаевой на мою усталость. А она сообщила, что из художественного отдела краеведческого музея ушел Владимир Чупрына – стал директором художественного фонда. А на его место не могут подобрать человека. На следующий же день я пришла в музей. Заведующей отделом, литератору Валентине Шевцовой, нужен был специалист с художественным образованием. Мои знания пригодились даже тогда, когда я работала в школе: в Третьяковской галерее мне пришлось самой вести экскурсию своим семиклассникам – пока добирались из гостиничного комплекса в музей, опоздали на экскурсию. А дети не растерялись: «Надежда Федоровна, неужели вы меньше знаете?» Так 7 декабря 1970 года я пришла в музей. К тому времени художественному отделу было всего 4 года, документации – никакой, и я сразу включилась в работу. - Не жалко было расставаться с любимой профессией? - Очень тяжело! Я ведь педагог по призванию. Потому школу не бросила – осталась работать по совме-стительству. И включилась в такой круговорот, что не только не разгрузила, но и еще больше загрузила себя. Музейная работа очень отличается от педагогической. Первые два года я никак не могла привыкнуть к тишине. Кроме того, музей с сентября по апрель был закрыт на ремонт. Но для меня это было неплохо – за то время я изучала историю искусств, работала с документацией, осваивала проведение экскурсий, училась писать лекции. Музейную практику надо было изучать, ведь музейщиков ни один вуз не готовит. - Но как вы учились? - Мне очень повезло. В то время ограничения в командировках не было. И я училась у коллег из других городов. Николаев, Одесса, Львов, Рига, Ленинград… Но самую хорошую практику получила в Третьяковской галерее, куда в сентябре 1971 года выехала на целый месяц. Там для меня даже специально составили расписание: отдел учета и хранения, фонды, отдел русского искусства XVIII-XIX веков, массовый отдел, реставрационная мастерская... Мне даже разрешили присутствовать на ученом совете, где заслушивали отчет по реставрации картины Сурикова «Утро стрелецкой казни». Суриков, безусловно, был великим художником, но его работы очень быстро тускнели. Тогда вошла в моду новая асфальтовая краска, и многим художникам нравилась ее матовость. Эта краска поддавалась соединению с другими красками, но потом их разлагала – и картина быстро теряла вид. До революции реставрировали «Боярыню Морозову» – и неудачно. Реставраторов обвинили в том, что они погубили шедевр. Поэтому, когда встал вопрос реставрации «Утра стрелецкой казни», специалисты спорили, собирали подписи, хотя понимали: реставрировать надо – картина темнеет. А министр культуры Фурцева отказалась поставить свою подпись на разрешении реставрации, сославшись на свою некомпетентность в этом вопросе. И вот перед нами стоит картина – обновленная, красивая. Реставраторы говорят, что восстановительной работы не было: они только сняли очень толстый слой лака. Оказывается, в то время на такую реставрацию работала вся химическая промышленность СССР – изготовили специальное детское мыло и химикаты для снятия лака. Реставраторы отчитывались о работе: вату с химикатами, которыми снимали лак, они складывали в одну колбу. Если нужно было картину помыть, пользовались детским мылом и ватой, которую собирали в другую колбу. Эти колбы запаяли на 100 лет для потомков, чтобы они убедились, что ничего разрушающего полотно и краски не было. Оставили также два небольших участка лака, чтобы художники, которые не смогли присутствовать на совете, сравнили, какой картина была и какой стала. Было чрезвычайно интересно. После месяца напряженной работы я вернулась в Херсон с очень большим багажом знаний. - Какой работой вы в основном занимались в музее? - Собирали произведения искусства для музейной коллекции. В процессе этой работы знакомились с интересными людьми. Хочу отметить, что на жизненном пути мне встречались прекрасные люди. Благодаря им я и стала тем, кто я есть сегодня. Когда в 1971 году мы готовили выставку к 125-летию Скадовского (работ этого художника в музее было очень мало), я познакомилась с его внучками и их семьями, все они были преподавателями МГУ. Нина Сергеевна и ее дочь Марина Николаевна посвятили себя микробиологии, которой занимался сын Скадовского. Муж Нины Сергеевны, Николай Сергеевич Строганов, в то время работал над проблемами Каховского водохранилища, в котором появились водоросли, засоряющие дно водоема. Вторая внучка, Наталья Сергеевна Остаурова-Скадовская, была замужем за академиком, селекционером. У них музей приобрел картины и в 1972 году открыл выставку Скадовского. Состоялось знакомство с легендарной личностью – коллекционером Феликсом Евгеньевичем Вишневским, создателем художественного музея «Тропинин и его ученики». Государство трижды изымало его коллекцию произведений искусства, но каждый раз по судебному решению все возвращали законному владельцу. То в Нижний Тагил Вишневского высылали, то за пределы Москвы. Потом один товарищ из ЦК КПСС сказал коллекционеру прямо: «Если хочешь спокойно жить – подари коллекцию городу». Что Вишневский и сделал. У него мы приобрели для музея копию портрета Екатерины II в дорожном костюме работы Шибанова. За подтверждением подлинности картины обратились к известному эксперту Татьяне Васильевне Алексеевой. Едва глянув, она сказала: «Это не Шибанов. Это копия, написанная в XVIII веке». Показала несколько мест, где была утрата (эти фрагменты дописаны в более позднее время), дала экспертное заключение, и я повезла картину в Киев. Экспертиза в ультрафиолетовых лучах сразу определила места утрат – как раз там, где Алексеева и показала. В 1972 году были взяты на учет все иконы, хранившиеся в херсонских церквях. К тому времени я уже хорошо изучила русскую икону, но какая икона украинская, не знала. Вот и поехала во Львов, где встретилась с потрясающими людьми. Один из них – директор картинной галереи Борис Григорьевич Возницкий – не только собирал произведения искусства для галереи. Он восстановил Олесский замок, принадлежавший первому королю Польши Яну Собесскому, открыл музей первопечатника Федорова. Возницкий рассказал, как собирал иконы, когда на Львовщине безжалостно закрывались церкви, как буквально из костра выхватывал деревянные скульптуры, как вывозил реликвии машиной. А в музее украинского искусства я познакомилась с Верой Илларионовной Свенцицкой. Ее отец, историк, был связан с митрополитом Шептицким. Когда Шептицкий дал указание художникам писать новые иконы, все старые отдали в музей истории. Именно Вера Илларионовна, влюбленная в иконопись, и научила меня отличать украинскую икону от русской. «Вы только посмотрите на глаза святых! – говорила она. – На русской иконе лики суровые, даже дети боялись их. А на ликах украинских икон глаза добрые. Разве может такой бог за что-то наказать?» - Экскурсии вы проводили? - Конечно. Стоит мне начать рассказывать – слова идут сами. Я могу несколько экскурсий в день провести – и ни разу не повториться. Когда много знаешь, есть о чем промолчать. Как-то известный херсонский художник Лазарь Штырмер признался: «Я заслушиваюсь, когда вы ведете экскурсию, вы так интересно о наших работах рассказываете». Другой художник, Геннадий Петров, продолжил: «Вы такое рассказываете, что я и сам не знал о себе». - А как вы стали главным хранителем? - В 1978 году был организован художественный музей. Вызвал меня Владимир Чупрына и настоял на том, чтобы я получила высшее образование. Так и жила: работала в музее, в школе, да еще училась в педагогическом институте. Потом произошла некрасивая история: из школы новый директор меня уволил – не хотел работать с совместителями. И хотя через два месяца завуч пригласила вернуться, я отказалась из принципа и с тех пор полностью посвятила себя музею. А после окончания института, в 1982 году, стала главным хранителем. - Какие обязанности у главного хранителя? - Все произведения искусства, которых нет в экспозиции, хранятся в специальных помещениях – фондах. Я должна знать правила хранения. Меня даже называют буквоедом. Эта работа очень ответственна. Если директор даст приказ, в результате которого может быть нанесен вред экспонатам, – главный хранитель имеет право его не выполнять, писать в министерство культуры и ждать распоряжения оттуда. Но никогда с руководством музея у меня не было подобных столкновений. Алина Васильевна Доценко, директор музея, мне доверяет. Ведь были такие случаи, когда главные хранители потихоньку разворовывали фонды, продавали картины. Поэтому главный хранитель должен быть очень честным человеком. Кроме того, главный хранитель – это банк, в его голове хранится вся информация о музейной коллекции. - За какое количество экспонатов вы отвечаете? - На сегодня у меня их 7340. В выставочных залах экспонируется около 200 работ, 24 картины украшают облгосадминистрацию. Все остальное находится в фондах. - У вас есть любимые экспонаты? - Люблю все. Когда я пришла в музей, там было всего 1300 работ, и все они прошли через мои руки. Особенно люблю работы херсонских художников. Мы всегда для музея отбирали лучшее. Как-то даже жена Владимира Чупрыны призналась, что именно в музее собраны лучшие работы ее мужа. Каждый раз, общаясь с художниками, я подчеркиваю, что они живут вечно, пока их работы есть в музее. Моя гордость – работы Самуила Григорьевича Невельштейна. Он уроженец Херсона, участник Гражданской войны, работал на маслозаводе. Потом закончил Вхутемас, переехал в Ленинград, учился в академии художеств, был первым директором художественный школы при академии художеств. Его жена, Марья Петровна, тоже херсонка, – кандидат педагогических наук. Когда Невельштейн умирал, она растерялась. Причиной был случай, поисшедший с их другом, ленинградским художником, у которого не было своей семьи. Когда он скоропостижно умер, после похорон ЖЭК вынес его картины из квартиры и сжег всю коллекцию. Марья Петровна настолько была этим напугана, что отправила нам письмо с предложением сделать подарок родному городу. Она подарила 100 произведений живописи работы Невельштейна, и 15 работ музей у нее купил. - 32 года работы в музее… А зарубежных коллег вы могли бы чему-то научить? - После визита директора музея Алины Доценко в Великобританию к нам приезжали англичане. У них вся информация о музейных фондах собрана в компьютере. Когда я показала им все свои талмуды, англичане удивились: «А зачем же вам компьютер? Вы ведете документацию гораздо лучше нас». Они у меня взяли образцы всех документов, все записали и уехали в Англию. Так что и мы можем кое-чему научить. |